Первое письмо тебе на новом...
Ужин на траве
Смерть — рядом, чтоб ворваться торопыгой
К влюбленным, наклонившимся над книгой,
Не замахнешься на нее мотыгой,
Не остановишь выстрелом из дюз.
Она — в пейзанине и астронавте,
Она растет, твердит о брудершафте,
Так возникает в мировом ландшафте
Грасс. Грас. Пелуз.
Поля. Трава. Заходит солнце, вторя
Воспоминанью о тяжелом горе.
Оно — как скажут в бабьем разговоре -
Не может уместиться в голове.
Пред звонарем развернута таблица;
Его услышав, опускают лица
Крестьяне; раскрывается страница
На знаменитом "Ужин на траве".
В стране, где лаун называют лугом,
И в звездах, что восходят друг за другом,
И в каждом коме, вывернутом плугом,
Скрипит трава.
Семейству пней не упрекнуть в банкротстве
Семью Пелуз, зане при их несходстве
Им безразлична пря о первородстве:
Они во времени, а та — жива.
***
— Париж — это маленький пикничок.
— Париж — это, в сущности, пятачок
От Этуали до Нотр-Дам.
— Я его никому не отдам.
— Париж с комарами, в густом дыму.
В Париж уезжают на Колыму.
— Присвоим символы городам.
— Я его никому не отдам.
— Нью-Йорк, как всегда, спусковой крючок.
— Москва — это водка и коньячок.
— Париж — это то же, но двести грамм.
— Я его никому не отдам.
— Не видно Лондона. — Почему?
— Традиционно он скрыт в дыму.
— Тюльпан с селедкою — Амстердам.
— А Париж никому не отдам.
Париж — это свинка или бычок.
Париж — это спинка или бочок.
Париж — это, в сущности, грязь и хлам.
— Я его никому не отдам.
Париж: где был посох — прибавь суму.
Париж: мафиози идет в тюрьму —
Париж — но оправдан по всем делам.
— Я его никому не отдам.
Париж — это вырез и каблучок.
Париж — это палочка и смычок.
Париж — это в радио по утрам.
— Я его никому не отдам.
***
Нет нет; есть да, и лишь вопрос когда
Смущает нас; и о непостоянстве
Мы мыслим как о некоем пространстве:
Сюда — Гомера, Бродского — туда.
Не физик — что казалось бы типично —
Но геометр определяет век.
И вещь, упав на место, безразлична,
Или безлична — если человек.
И вот один уже снискал спасенье
За тягу и при жизни к сдвигу мет.
Затем он вышел; и не воскресенье,
Но дверь лишь запер на цепочку нет.
Когда часы показывают пять,Лувр
(Пора идти, пора забрать пальто.)
Сначала — из голландцев и Ватто.
Потом из Ренессанса, вдоль химер
Спускаешься в Египет и Шумер.
ВсЈ глуше, отдаленнее века.
Обломки, лом. Глаза, бедро, рука.
Спускаешься в последнюю из ниш.
Ну, всЈ. Универмаг. Метро. Париж.
***
«Британия, ты — вересковый мед.
Россия, ты — березовая каша.
Да здравствует и наша и не наша.
Но счастлив, кто по родине идет.»
Меня был друг по имени Максим.
Стихи писал решительно и резко.
Порой напоминало Ионеско.
Порою — свод рифмованных максим.
Приветствием ли воздух огласим?
Лишь рифмой, подобравшей в свиту тезку.
Так путь влечет то вереск, то березку.
И легче, чем всегда, переносим.
4.04.96 - 12.04.96