-- Вот эта девушка слева -- Саша Баландина. Бабицкий яростно уставился на фотографию. Словно хотел убедиться, что Саша Баландина на месте. -- Дочка профессора Баландина, математика. Слышали о таком? Он известный... Саша была самая одаренная из всех моих учениц. Но ленивая. Не в папу. Александр Давыдович хохотнул. -- Ленивая, и далеко не пошла. Зато следующая, Кира Одинцова, -- он указал на молодую женщину с чуть менее свирепым, чем у Саши Баландиной, выражением лица: -- Эта была толковая, работоспособная. Рассчитывала мне динамику воздымания плюма. -- Динамику? -- Всю историю. От Олигоцена до наших дней. Ну, ничего своего она там, конечно, не сделала. Все формулы я ей писал. Просто программистка. Просто аккуратная, толковая программистка. Ушла в большой бизнес. Бабицкий вздохнул, поднял брови и опустил ресницы. -- Галина Факторович. Эта защитилась. Довольно безыдейная девушка, но аккуратная, исполнительная. Идеальна для небольших задач: статью перевести, обзор составить. Звезд с неба не хватала, но с мелочами справлялась прилично... А это -- Вера Зайцева. Про нее вы, конечно, уже слышали. Про Веру Зайцеву я, действительно, уже слышал. Веру Макаровну однажды избрали депутатом Верховного Совета СССР, откуда она навсегда загремела в большую политику. Что-то свободное, может быть, белая блузка в крупный горошек, делало Веру Зайцеву веселее и незамореннее остальных женщин. Их было много: угловатые и супонистые, в черных и серых костюмах, все они, за исключением Веры Макаровны, от характеристики которой Бабицкий уклонился, не блистали способностями, различаясь только степенью исполнительности и аккуратности. Поэтому я никого из них и не запомнил. Только удивился, куда же они все потом подевались? Но спрашивать не рискнул. А в последнем ряду тянули кверху подбородки совсем еще юные Володя Портянников, Володя Овсянников, Володя Пряничников и еще с десяток пока что неизвестных мне питомцев Бабицкого. В центре, львино оскалив зубы под бравыми черными усами, восседал сам завлаб. Мы вернулись на склад. На Бабицкого с порога накинулся китаец Гао, разгоряченный водкой и всерьез настроенный дебатировать глубинное строение пустыни Гоби. Гао, смеясь, протягивал Бабицкому график: -- Бабицкий! Твоя теория неверна! Нету под пустыней никакого плюма! Нету! Александр Давыдович замер, захватывая губами воздух и бессильно таращась. -- Но Гао, послушайте, Гао, -- расплываясь в улыбке, хрипел Бабицкий, приходя в себя, -- все не так просто... Я понимал отчаяние и позор Александра Давыдовича. Предположить и столько лет успешно защищать гигантский плюм (магматический очаг) под пустыней Гоби, вышибить у американцев полмиллиона на гигантский -- с плюм размером -- эксперимент для ее доказательства, блестяще провести этот эксперимент в сумасшедших условиях русской инфляции, и обнаружить, что гипотеза неверна... Хохочущий юный китаец, понаслышке знакомый с каменистыми пустынями, опроверг Бабицкого не потому что был умнее или больше знал про плюм. Он просто умел считать то, чего не умел считать Бабицкий, он превозмог скоростью американских компьютеров. У него там в Америке консорциум университетов, Sun, Intel и Microsoft, а у Бабицкого здесь -- одна Кира Одинцова, да и та ушла в большой бизнес. И компьютер нормальный тоже только один. А ведь того, молодого, черноусого Бабицкого американцы сами переводили для специального ежемесячника "Vestnik Kamenistykh Pustyn'" ("Rocky Deserts Research Letters"). И вообще все тогда было очень гармонично. Первым автором Бабицкий ставил академика Долбунова, директора. Себя -- вторым. Затем -- тех, кто вычислял поведение плюма -- Сашу Баландину, или Галину Факторович, или Киру Одинцову. Корефанова -- пятым или шестым, после девушек, но перед монголами. В отличие от Бабицкого, зам. завлаба, Олег Гордеевич Корефанов, ни звездой, ни алкоголиком не считался и за пределами Института Каменистых Пустынь был практически неизвестен. Сами каменистые пустыни Олега Гордеевича интересовали постольку, поскольку служили источником зарплаты и полевых. В пустынях его привлекала, в основном, фауна. Корефанов наслаждался охотой в горах Хурунур. -- Я там, Сережа, столько собственности оставил, -- жаловался Корефанов, проглотив стакан водки и отфыркавшись. -- Избы. Ружья. Кони. Бабицкого надо было читать. Корефанова надо было видеть. 
Плотный, среднего, почти высокого, роста, осанистый, Корефанов появлялся в неизменной белой панамке, с бледными узорами, изображавшими, кажется, розовые бутоны в зеленой листве. Младенчески-мягкие, непроработанные черты не загорелого, но чуть ли не бутонно-розового лица сорокалетнего мужчины в полном расцвете сил и зрелой красоты, производили на меня одновременно привлекательное, и неприятное впечатление. И намекали, каким неразрешимым конфликтом добра и зла, силы и бессилия, власти и подчинения закручивал Корефанов вихри жарких мыслей в смятенном сознании безыдейных, но аккуратных и исполнительных сотрудниц своего шефа. Из всех институтских комнат кабинет Корефанова был, пожалуй, самый интересный, весь увешанный рогами, чучелами и фотографиями. Корефанов на коне в пустыне Гоби. Прекрасный, как Олег Бедокуров в старинном фильме "Всадник Без Головы". Корефанов с ружьем. Корефанов с подстреленным сусликом. Корефанов с монголом. Корефанов, присевший на правое колено у гравиметра. Корефанов на закате. Корефанов посылал Артема Копылова за водкой, небрежно бросая в пространство стопку рублей из целлофанового пакета, в котором получал зарплату. -- Бабицкий-то с гравиметром жопой по пустыне не скакал, -- досадовал Олег Гордеевич. -- Приедет, из "козла" вылезет, выпьет на открытии трансекта и уедет. Полевик он только баб ебать в камералке. Завлаба Корефанов ненавидел люто. Словно тот обманул его однажды -- но в чем заключался обман, понять мне не удалось. Наверное, дело касалось каких-то юношеских надежд. Романтики может быть. А может быть -- карьерных амбиций. На стене у Корефанова висела точно такая же фотография, как та, что показывал мне Бабицкий. -- Кто тут -- кто? -- спросил я. -- Мне уже некоторых показывали. Вот это, если не ошибаюсь, Саша Баландина. -- Да, Сережа, это Саша. Божественной красоты женщина. То, что называется "секс-бомба". До нее я не подозревал, что в науке бывают настоящие женщины. Умница. Бывший ученый секретарь нашего отделения. Галка Факторович. Как ученого я ее ценю даже выше Александры. Как женщину -- пожалуй, нет. Подарки мне дарила. Но спать с ней было скучно. Спорт, а не ебля. Стройненькая, длинноногая, но... не то. Она ушла. Преподает математику в железнодорожном институте. На той неделе звонила, звала. Не пойду. -- Она тебе все еще звонит? -- удивился я. -- Они мне все звонят. И она в том числе. А с кем ей теперь в железнодорожном спать? С проводником? -- съязвил Корефанов. -- Кандидату наук? Как смотрел Корефанов на фотографию, с каким чувством рассказывал он о своих женщинах? Что читалось в его глазах? Ничего примечательного. Я не заметил даже особенного воодушевления. Наверное, он пересчитывал их не в первый раз. -- Бабицкий говорил, что одна из них ему динамику плюма рассчитывала. Которая? -- Динамику считала Кира Одинцова, -- раздраженно ответил Корефанов. -- Незауряднейшая женщина. Ученая ворона. Синий чулок в очках. Но ни одного мужика не пропустит. Сразу похудеет, осунется. Глазки заблестят. Сиськи торчком. Жопу расправит. Сутулости -- как не бывало. Как Кира стоечку на мужика возьмет, так вокруг себя уже ничего не видит. Весь институт смеется -- Кира в охоту вошла. Это напрямую с мозгами связано. Чем ебливее женщина, тем она обычно умнее. Сейчас молодых все в кабинет водит, вроде тебя.... -- И это ты с ними со всеми спал? Корефанов беззаботно обмахивал разгоряченное лицо панамкой: -- Ну а с кем им еще тут спать? Ну с кем? С Бардымычем? Он баб не любит... Завхоз Бабицкого и его правая рука, Альберт Бардымов, сухой постный бурят с непрорубаемой, как каменистые пустыни, физиономией, каждый день около пяти часов вечера проходил по комнатам, лукаво улыбаясь и проделывая рукой пригласительный жест, эдакий воздушный шлепок -- заходи мол! Я послушно следовал за Альбертом на склад и обнаруживал в облаках кисловатого табачного дыма контуры Бабицкого, м.н.с. Володи Портянникова, м.н.с Володи Овсянникова, м.н.с. Володи Пряничникова и инженера Артема Копылова. Альберт разливал. Отечески усмехаясь, вскрывал тушенку. Как доносили ироничные тетеньки, Бардымыч даже прекрасному полу предпочитал спирт с тушенкой. Корефанова Альберт обходил, на склад не звал. Даже если случалась общая пьянка во главе с завлабом, отсутствие Корефанова проходило как будто незамеченным, и никто не пытался его отыскать и привести. И наоборот, Бабицкий не появлялся на корефановских вечерах. Собутыльники же у обоих совпадали, зачастую успевая поспеть и к первому, и ко второму. -- Корефанов мне по жизни -- заместитель, -- сверкая глазами, топорща усы, и изрыгая клубы дыма, радовался Бабицкий. -- Стоит мне расстаться с женщиной, он тут как тут -- утешитель. -- Бабицкий -- бездарность, -- сминая сигарету, ярился Корефанов. -- Плюма нет никакого, выдумал он его. Подогнал данные под свою теорию. Три седоватых Володи -- Овсянников, Портянников и Пряничников, а также Артем Копылов и я внимали обоим героям каменистых пустынь, пили, готовно подхахатывали. Потом разбредались по домам. Через год Гао пересчитал свои графики. Плюм нашелся. Бабицкий оказался прав.
Серж Мелентьев,
|